это не жизнь, а пиздец, феерических таких масштабов, большими буквами, вырезанными из цветных газет, а не журналов: саша каждый день уходит на работу, чтобы понять, что кроме него в этом мире ублюдков ещё предостаточно; саша открывает и закрывает дела, мысленно себе говоря, что надо, сука, как-то помедленнее, что трупу уже всё равно, но ему самому эта фраза нихуя не помогает — хочется же посмотреть, кто это сделал, спросить, зачем и почему; саша после работы всегда сворачивает в алкомаркет, прежде чем идти домой, потому что это уже, как было в одном известном советском фильме, традиция, обычай, ритуал. в этот пиздец ворвалась юлька, и он стал ещё больше и круче, а главное — добавился восклицательный знак, вырезанный из глянцевого журнала.
юлька — совершенно другая: ей не катит жить в о т т а к; юльке — хорошую бы жизнь, только она не с тем связалась. саша это понял буквально через неделю совместной жизни, но ничего не сказал — может, удастся как-то притереться друг к другу. и вот, сука, если практически каждодневные ссоры можно считать за притирки, то да, всё получилось. но кажется, блядь, что-то всё-таки пошло не так.
ещё и кошка эта, которую юля захотела забрать. саша с этой кошкой прекрасно ладил, когда она жила в подъезде или на улице, а сейчас он думает, где эту кошку будет лучше хоронить. не то чтобы змиевский не любит животных — он их любит, но на расстоянии: вся эта шерсть на одежде и в еде, эти ночные скачки по квартире, этот, блядь, пакет, вытащенный из мусорки в два часа ночи, охота за его ногами, кошачьи попытки залезть на стол или ещё куда, набрать текст на ноутбуке, пройдясь по клавиатуре маленькими лапками — это всё мило где-то в интернете, когда видосики смешные смотришь, но не в жизни, когда тебя бесит чуть больше, чем всё.
саша, конечно, молчит. только пьёт больше. и сейчас тоже сидит за бутылкой. вместо рюмки — кружка, в которой можно намешать водку с чем угодно ещё, но саша не привередливый и просто пьёт двойными-тройными порциями. юля — напротив; недовольная, саша знает. но пока всё тихо, только балтика где-то сонно сопит.
— не надоело, — коротко отвечает саша, пока что не готовый к очередному скандалу. он вздыхает и выпивает залпом: горло жжёт то ли спиртом, то ли разочарованием во всей этой блядской жизни. должно же было что-то измениться, сука, но почему тогда на душе так, словно бы и до неё добрался этот чёрный меховой комок по кличке балтика? — а можно ещё очень долго, у меня резистанс охуенный.
саша прекрасно знает, что она вовсе не о том, не об устойчивости и восприимчивости говорит. знает — её это заебало. да даже если бы не знал, по голосу и интонации, мимике и жестам всё понятно. это у них как будто игра на выживание: кто первый сломается и сдастся, а кто будет продолжать гнуть свою линию. могло бы быть забавно, но никому из них уже давно не весело. веселье бессмысленно — у страдания куда больший потенциал.
это, девочка, саморазвитие.
я разрушаю, чтобы потом строить заново.
она не уйдёт. все эти ссоры, скандалы, сцены, даже если саша замахнётся. она, может быть, испугается, но не уйдёт. а он её не выгонит. то, что между ними происходит, нездорово и сильно отдаёт этими ситуациями, типа, если он тебя бьёт, надо собирать вещи и бежать. сбежать юля может в любой момент, но не делает этого. и вряд ли сделает. не из-за страха, а потому что, скорее всего, как и он, понимает, что в этой неправильности общей заключена правильность специально для них. это не та ебучая «романтика», когда секс после ссоры чувственнее; это что-то более глубокое, саша чувствует — это то, что между ними должно быть, что будто бы всегда и было. они заперты не в одной квартире, а в одном жизненном цикле, где всё будет повторяться, повторяться, повторяться.
— глупо пытаться напугать алкоголика со стажем рвотой, — саша кривится, наливая себе в очередной раз, и прекрасно знает сам, что через какое-то время ему будет так хуёво, что мысли о том, чтобы завязать, сами полезут в голову. завтра он о них даже не вспомнит. зато о том, что сейчас сказала юля, даже вспоминать не придётся. — что, блядь?
он смотрел её трансляции, когда между ними не было ничего общего. перестал, когда общего стало чуть больше, чем просто дохуя. и на каждое «в спальню пока не заходи» саша реагирует одинаково: сбитыми о стену в кухне кулаками и дёргающимся глазом. запретить не то что не получается — юля просто не слушает; а сашу ревность ест изнутри, сжимает костлявыми пальцами с острыми когтями его горло. у саши крыша вот-вот съедет в очередной раз, но пока что он держится.
— нормальную жизнь я заменить пытаюсь, — фраза вылетает хрипло и отрешённо. сука. блядь. слова сейчас искать тяжело. — ну, знаешь, ту, в которой мне не приходится съебывать из дома, чтобы не думать, чё происходит за дверью спальни. ту, в которой мне не надо пить, чтобы память нахуй отшибло наутро, потому что я не хочу помнить вчерашний день. и, конечно, ту, в которой меня не ненавидит каждая встречная собака и не желают смерти разные уроды. в общем, ту, которой у меня никогда не было и не будет. устраивает такой ответ?
